Слабинский Владимир Юрьевич (dr_slabinsky) wrote,
Слабинский Владимир Юрьевич
dr_slabinsky

Categories:

40 лет после Ефремова

Оригинал взят у a_konstant в 40 лет после Ефремова







Виталий Бугров. Послесловие к «Часу Быка» (Свердловск, 1989)
Всему на свете приходит конец.
Дочитана, перевернута последняя страница романа — и взгляд читателя наткнулся на послесловие...
Зачем оно?
Разве не достаточно эпилога, в котором изложен финал экспедиции звездолета «Темное Пламя» к планете красного солнца в созвездии Рыси; сообщена, пусть и бегло, дальнейшая судьба тех героев романа, что остались живы; наконец, обобщены результаты экспедиции?
Что ж, среди читателей наверняка найдутся такие, кто уже в достаточной мере знаком с творчеством И. А. Ефремова, знает его книги и биографию, словом — обо всем информирован не хуже автора данного послесловия. Охотно верю! Но...
Это лишь сейчас, в самые последние годы, тиражи книг Ефремова начинают приобретать соответствующий масштабам нашей страны и, значит, гигантской нашей читательской аудитории действительно массовый характер. Лишь сейчас возвращается из небытия лучшая книга писателя — вы держите ее в руках. И к сожалению, до сих пор крайне скудна и малодоступна критико-биографическая литература, И. А. Ефремову посвященная...
Всякий ли читатель сумеет в этих условиях оценить по достоинству роль романа «Час Быка» в современной нашей фантастике, определить его место в творчестве самого писателя, понять неслучайность обращения И. А. Ефремова к исследованию малосимпатичного варианта социального облика далекого будущего? Наконец, прояснить для себя хотя бы отчасти, почему все-таки роман этот, вышедший в 1970 году отдельной книгой, и притом очень даже солидным по тем временам двухсоттысячным тиражом, в течение долгих семнадцати лет не только не переиздавался, но словно бы ушел в тень, растворился постепенно в сумраке библиотечных хранилищ и вообще исчез — будто и не было его?
Стремление помочь читателю разобраться во всем этом и побудило нас сопроводить книгу кратким послесловием.
Вначале о ее авторе.
Поразительно интенсивна деятельность могучего, исключительно работоспособного, разносторонне одаренного этого человека, в неполные 34 года ставшего доктором наук, а еще два года спустя получившего звание профессора палеонтологии...
Участник 31 экспедиции, начальник 25 из них.
Автор около 100 научных работ, опубликованных в советских и зарубежных изданиях; создатель самостоятельной научной дисциплины — тафономии, капитальный научный труд о которой удостоен в 1952 году Государственной премии СССР.
Изыскатель геолог, в тридцатых годах — задолго до начала строительства БАМа — прошедший самые сложные участки будущей трассы.
Палеонтолог, открывший и исследовавший в 1946 — 1949 годах знаменитые ныне захоронения динозавров в Гобийской пустыне.
И одновременно — известный писатель, автор множества рассказов, повестей, четырех больших романов. Художественные произведения эти слишком явно не умещались в трехтомных «Сочинениях» 1975 года (пришлось выпускать дополнительные тома!), не умещаются и в пятитомнике, издаваемом сейчас... Но главное, разумеется, не в объеме написанного: трудно найти писателя, каждая новая книга которого становилась бы — как у Ефремова — вехой в развитии избранного им жанра.
Натяжек тут нет. С писателем И. А. Ефремовым все было именно так.
Летом 1972 года мне посчастливилось взять интервью у Ивана Антоновича. Оно, увы, оказалось одним из последних в жизни писателя: завизировав его текст, Иван Антонович поставил рядом с подписью дату — 21 сентября 1972 года. А через две недели — 5 октября — писателя не стало. Эта горестная весть, разнесенная газетами, потрясла совершенной своей неожиданностью...
После инфаркта миокарда, перенесенного в полевых условиях, писатель был неизлечимо болен.
Перешагивая порог квартиры в доме на улице Губкина в Москве, ничего этого я, конечно, не знал. Открывший дверь широкоплечий могучий человек — и болезни?!
Естественно, первым моим вопросом было: почему и как зрелый, сложившийся ученый решил начать все сначала в качестве литератора? И услышал в ответ:
— Причиной тому два обстоятельства. Прежде всего неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый. Планы и замыслы... необычайно широки. А исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать... А в форме фантастического рассказа я — хозяин. Никто не спросит: где вычисления, опыт? что взвешено, измерено?.. Второе обстоятельство — неудовлетворенность окружающим миром...
Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но... существующий в вас мир, мир только для вас, — это неживой мир. Он — открытие ваше, изобретение, создание, но он — мертв... Естественно желание рассказать об открытом вами мире, сделать его явным для других. Так вот и рождается писательская потенция...
С рассказов «о необыкновенном» начал писатель Ефремов — свежо, с непривычной романтической приподнятостью зазвучали они в нашей литературе на исходе Великой Отечественной войны, в 1944 году.
...Алмазы, найденные трудягами-геологами в недрах Восточной Сибири, словно где-нибудь в Южной Африке (ну кто мог тогда предположить, что совсем скоро это пророчество станет явью?!). Таинственное озеро на Алтае, малопонятным образом воздействующее на психику случайного пришельца. Не менее загадочные развалины обсерватории где-то в Каракумах...
Все это, существующее и свершающееся сейчас, и если не здесь, не рядом, так, во всяком случае, в пределах собственной страны, конечно же, было просто «обречено» на успех; сильные, смелые, мужественные, неутомимые герои Ефремова, в непридуманных — уж очень достоверной казалась обстановка — обстоятельствах находящие выход кипучей своей энергии, взывали к подражанию, побуждали искать и бороться, причем не обязательно физически: то были приключения высшего порядка, приключения Мысли...
Успешно дебютировав в литературе и вовсе не испытывая нехватки в сюжетах для продолжения цикла («Таких рассказов я мог бы написать еще полсотни...»), Ефремов тем не менее очень скоро переключился на вещи в совсем другом роде — уже в 1945 году он написал исторические повести «Путешествие Баурджеда» и «На краю Ойкумены».
— Да, я люблю историю, — подтвердил он в нашей беседе. — Впрочем, я не разграничиваю так строго фантастику и исторические произведения: эти последние — та же научная фантастика, только обращенная в прошлое...
Очевидно, этим-то подходом к жанру и объясняется столь современное звучание исторической прозы Ефремова. Ведь при всей точности реалий прошлого сверхзадачей дилогии была все-таки не популяризация конкретного знания. И в этих повестях писатель утверждает поэзию поиска, по его словам «самого радостного ощущения бытия». Неизведанный огромный мир Великой Дуги открывает казначей фараона Баурджед, тем самым подрывая основы замкнутой на себя, косной, сурово деспотической государственности Древнего Египта. Иные, эстетические открытия совершает в своих странствиях по Ойкумене юноша-эллин Пандион, одновременно постигающий великую ценность человеческой дружбы, не отравляемой никакими предрассудками межнациональной розни...
К слову сказать, любовью и глубоким интересом к Элладе — этой маленькой стране, народ которой, как ни один другой в мире, столь полно и свободно выразил себя в своем искусстве — проникнуто все творчество И. А. Ефремова. Это и многоплановый роман «Лезвие бритвы», завершенный в конце 1962 года и вобравший в себя размышления писателя о Человеке, скрытых резервах его организма, незадействованных возможностях памяти. И последний его — сугубо, кажется, исторический — роман «Таис Афинская», отдельным изданием вышедший уже после смерти автора, в 1973 году. И романы совсем иного плана — «Туманность Андромеды» и «Час Быка», переносящие читателя в непредставимо далекое будущее. «Дело в том, — объяснял сам писатель, — что для высокоинтеллектуальных людей коммунистического общества, борющихся за развитие эмоциональной стороны человеческой психики, должна быть близкой именно античная, наиболее эмоциональная культура прошлого. Люди будущего найдут для себя много радости в эллинском искусстве, в прекрасных греческих мифах, в народных и гимнастических празднествах Спарты. Таково мое убеждение».
«Туманность Андромеды», появившаяся практически одновременно с первым искусственным спутником Земли, оказалась смелым, во многом неожиданным рывком в неизведанное — иною и не могла быть попытка показать изнутри общество, отделенное от нас тысячелетиями.
Вдогонку, по следам «Туманности Андромеды», Ефремов написал повесть «Сердце Змеи». Опубликованная в 1959 году, она восполняла отсутствие в романе непосредственного, физического контакта космических цивилизаций.
Третьим в этом цикле произведений о космическом будущем обитателей Земли стал «Час Быка».
Не буду пересказывать содержание романа — он перед вами, вы можете вернуться к любой не запомнившейся или не вполне понятой сцене. Постараюсь не повторять и авторское предисловие к книге, достаточно четко характеризующее и литературную ситуацию, обусловившую появление «Часа Быка», и предназначение романа.
Резонно дополнить это предисловие отрывком из беседы с писателем, сопровождавшей журнальную публикацию романа.
«Надо было опровергнуть несколько главных тезисов современных фрейдистов... Они гласят: человек должен иметь свое жизненное пространство и он его инстинктивно охраняет; человек в основе своей не земледелец, а охотник, бродяга и убийца; инстинкт разрушения в человеке гораздо сильнее инстинкта созидания.
С этим я был не согласен, с этим я должен был вступить в борьбу...
Мне хотелось в художественной форме провести марксистскую мысль о том, что человек перешел на другую ступень чисто биологического развития, биологической борьбы, что в нем главное теперь — его социальные, общественные взгляды...»
Именно так и именно поэтому не раз звучит в романе, варьируясь, заветная мысль Ефремова: «Нет выше радости для человека, чем помогать и отдавать...»
Поэтому же в ефремовской школе будущего столь много внимания уделяется социальному становлению личности, выработке умения сдерживать себя, собственное «я так хочу» сознательно заменять на «так необходимо». Да и не только в школе — ведь, по Ефремову, воспитание и образование в грядущем коммунистическом обществе практически длятся всю жизнь: иначе этому обществу просто не выполнить главное свое предназначение — умножение красоты, знания, гармонии и в человеке, и в обществе.
Счастье для далеких наших потомков складывается из диалектического единства, только и обеспечивающего возможность дальнейшего развития: «из удобной, спокойной и свободной жизни, с одной стороны. А также из строжайшей самодисциплины, вечной неудовлетворенности, стремления украсить жизнь, расширить познание, раздвинуть пределы мира». Парадокс? Да нет, именно диалектика. Как во всем у Ефремова...
В мире Фай Родис и Вир Норина духовность давно восторжествовала над низменными, чисто животными инстинктами. Поэтому-то и историки будущего в романе Ефремова самым важным в своей работе считают изучение и воссоздание не этапов овладения человечеством все новыми и новыми, скажем, видами энергии и не политической его истории, а истории духовных ценностей. Того, как в неустроенной жизни Эры Разобщенного Мира выковывались духовные, морально-этические основы будущего общества.
Они многое знают и понимают, наши мудрые потомки. Аксиомой представляется им, например, утверждение, что даже и подсознание давно уж влечет человека в сторону добра. Ведь с незапамятных времен поселились и окрепли — рядом с изначально врожденными — и инстинкты (к примеру, взаимопомощи), обретенные в процессе исторического развития Хомо Сапиенс, да и мечты о прекрасном, сформировавшиеся за тысячи поколений, заложены потенциально в каждом человеке...
К слову сказать, и суть гигантской, самоотверженной работы посланцев коммунистической Земли в мрачном мире Торманса заключается вовсе не в исцелении уродливой экономики, не в латании экологических язв и даже не в искусственном изменении общественного устройства «планеты счастья, легкой жизни и легкой смерти». Суть этой работы «всего лишь» пробудить тормансиан, вывести их из состояния вековой спячки, глухой самоизоляции, привести в действие в застывшем этом мире «две гигантские общественные силы: веру в себя и доверие к другим».
А теперь — о странном «исчезновении» этой книги.
Оно действительно совершилось в 1973—1974 годах...
В большой обзорной статье о творчестве И. А. Ефремова, помещенной в его трехтомнике 1975 года, «Час Быка» не был упомянут ни разу... Встретив Е. П. Брандиса, одного из авторов статьи, на семинаре в Москве осенью 1976 года, я грустно пошутил: мол, как же это вы так, целый роман у Ефремова не заметили? Милейший Евгений Павлович шутки не принял, обиделся до слез: специальная глава была, посвященная роману. Исчезла! Вслед за самим «Часом Быка»...
В чем же она заключалась, эта тайна, которую надо было во что бы то ни стало и крайне спешно упрятать в сейфы спецхрана?
Может быть, вот в этой цитате из романа: «Лжесоциализм, усвоив от государственного капитализма демагогию и несбыточные обещания, смыкается с ним в захвате власти группой избранных и подавлении, вернее, даже физическом уничтожении инакомыслящих, в воинствующем национализме, в террористическом беззаконии, неизбежно приводящем к фашизму...»
Или же в этой: «Странное общество планеты Ян-Ях, казалось, совершенно не думало о том, как облегчить жизнь каждого человека, сделать его спокойнее, добрее, счастливее. Все лучшие умы направлялись только на удешевление производства, на умножение вещей — людей заставляли гоняться за вещами и умирать от духовного голода...»
А может быть, в рассказе Чеди Даан: «Здесь существует чудовищная система фильтрации. В каждом Доме Зрелищ, на телевидении, радио у них сидят «глаза владыки». Они вправе остановить любое зрелище, выключить всю сеть, если кто-нибудь попробует передать неразрешенное. Могут убить за пение неразрешенных песен. У «глаз владыки» есть список, что можно исполнять и чего нельзя...»
Или — в размышлениях Вир Норина: «Лишь позднее до него дошла психологическая тонкость политики Чойо Чагаса: пусть выговариваются — они все равно не могут не думать о положении общества, — пусть разражаются пустыми речами, зато не будут создавать конспиративных организаций...»
Или — в сокровенных мыслях самого Чойо Чагаса: «Он чувствовал ту безнадежную пустоту вокруг себя, которая неизбежно образуется, когда из окружения устраняют или отстраняют порядочных людей, всегда несогласных с несправедливостью. Неумолимо идет процесс замены их ничтожествами и невеждами, готовыми восхвалять любые поступки владыки. Советники, охрана — все это человеческая дрянь. Верность их обеспечивается лишь подачками и привилегиями. Друзей нет, душевной опоры ни в ком, все чаще подступает страх перед возможным заговором...»
Или — в пояснениях архитектора Гахдена: «У нас любой институт, театр, завод может быть назван именем великих, которые не имеют никакого отношения ни к науке, ни к искусству, вообще ни к чему, кроме власти...»
Или даже в сугубо бытовой детали, знакомой каждому: «В жизни Торманса любая зависимость от человека оказывалась унизительной. Тот, кого просили, издевался и куражился, прежде чем исполнить свою прямую обязанность...»
Без особого тщания, почти наугад, я выхватил из романа лишь несколько сентенций, характеризующих застойный мир Торманса. Эти сентенции могут быть, естественно, отнесены и к иным временам и странам — вполне реальным, земным. Прежде всего к маоистскому Китаю времен «Культурной революции»... Но приложимы они, к сожалению, и к нашему обществу с его непростым прошлым, лишь теперь открывающимся во всей своей полноте смятенному нашему взору...
Отчего же так торопливо было спрятано конкретное проявление критики, жизненно нам необходимой?
Да вот уж так оно, увы, делалось у нас — совсем еще недавно...
Сам Иван Антонович в конце нашей беседы, заметив, что все последующее можно и не записывать («Все равно не напечатаете!»), вспоминал о письме в ЦК партии группы товарищей, углядевших в «Часе Быка»... пасквиль на родную страну, ее народ и руководство! Вспоминал, что, реагируя на «сигнал», приезжал к нему, болевшему в то время, весьма ответственный в те дни работник аппарата. Беседовал, вроде бы и журил отчасти — неведомо за что, интересовался творческими планами и призывал создать еще одну утопию — жизнерадостную, оптимистическую, мажорную. Мягко, но настойчиво призывал, уверенный совершенно, что и утопии, как все прочее в этом мире, могут создаваться по заказу. Но — не обещал ему этого Иван Антонович...
Не обещал — да, очевидно, и не мог обещать. Не только потому, что тему считал для себя исчерпанной: другие заботы не отпускали его, волновали, тревожили неотступно. Те, что и породили «Час Быка», и более всего — падение морали в обществе.
Роман этот создан на стыке жанров-антиподов: утопии и антиутопии. Причем антиутопия в нем не плакатнопропагандистская (таковые-то у нас никогда под запретом не ходили!), а серьезная, отражающая совершенно реальные тенденции, страшная собственной совершенной реальностью.
Потому-то и повторилась для этой книги, предупреждавшей всерьез, по-настоящему, печальная судьба антиутопий нашего прошлого — знаменитого замятинского романа «Мы», платоновских «Котлована» и «Чевенгура». Словно бы в насмешку над авторами, тронутое глубоким застоем общество приближалось к тем самым негативным вариантам будущего, о грозной реальности которых эти авторы предупреждали. И их же, этих авторов, обвиняло в очернительстве и пасквилянтстве...
К счастью, и впрямь всему на свете приходит конец! Очень хочется верить в необратимость перемен, в большом нашем доме происходящих и уже свершившихся.
Поводы для оптимизма есть и все добавляются.
Один из них — возвращение книги, которая у вас в руках.

Tags: Ефремов, Ефремовские чтения
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments