Слабинский Владимир Юрьевич (dr_slabinsky) wrote,
Слабинский Владимир Юрьевич
dr_slabinsky

Categories:

Ответственность и метафизика

(С) Сакутин Вячеслав Аркадьевич (03.04.1953-14.12.2012), доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философской антропологии МГУ им. адм. Г.И.Невельского

Позитивная наука относится к философии двойственно и всегда неадекватно. Во-первых, она переоценивает философию, ожидая от нее практической пользы. Во-вторых, недооценивает философию, полагая её некой излишней абстракцией, которая лишь добавляется к позитивному знанию. Вообще позитивная наука как тип знания с естественно-научной парадигмой по сравнению с философией ограничивает предмет исследования. Всякий научный метод предполагает это ограничение своим универсальным требованием исчислимости. Научно то, что исчислимо, рассчитано. Поэтому научное мышление – вычисляющее.
Философия же, по словам М. Хайдеггера, “забегающее, заскакивающее вперед видение сущности вещей”, дающее новое поле зрения и открывающее новые сферы вопрошания. Философское мышление – осмысливающее.
Как соотносятся философия и позитивные науки? С точки зрения хайдеггеровской методологии “необходимо научиться мыслить прямо посреди наук”. Это значит – “проходить мимо них без презрения к ним”. Нам дано видеть мир через “вычисление”. Это судьба европейского Нового времени, его удел и предел: “Судьба прокладывает путь через сущее”, современный мир дан нам через язык вычисляющего мышления. Всякий же язык по Хайдеггеру, есть “таящая свет колыбель бытия”, т. е. он несет отблеск истины. Поэтому бессмысленно ругать науку с ее вычисляющим мышлением. Задача философии – осмыслить ее. А это значит “заскочить вперед”, оттолкнувшись от того, что очевидно и, следовательно, может быть вычислено. Это путь философской рефлексии, суть которой в “забегании” за слово, в отталкивании мысли от слова как от своей материальной оболочки и последующей обращенности на самое себя. Подобная процедура позволяет представить всякую фактичность как акт, позволяет выразить то, что невыразимо посредством вычисляющего мышления.


Философская рефлексия как скольжение мысли в никуда создает удивительную вещь – топос мысли, ту пустоту, где, собственно, и свершается событие мышления, где и возможна мысль. Рефлексия как “заскакивание вперед” – это заглядывание за границы, горизонт вещи. Оно и создает “пространство ведения” (ведать – знать наперед что-либо).
Когда создан этот топос мысли, наступает черед “приуготавливающего” мышления. Последнее – это не подготовка к чему-либо. Оно дает лишь простор, топос, пустоту, в которой Бытие, Бог готовы принять человека в некую изначальную сопряженность. Именно здесь человеческая сущность тождественна сущности Бытия, и человек обретает свою изначальную предназначенность. “Приуготавливающее” мышление – это сущностное мышление. “Шаг такого мышления, – пишет Хайдеггер, – простой и неприметный: оно движется в неприметности”. Такое мышление – проблема метафизики. Поэтому оно фиксируется Хайдеггером через метафоры: “Это посев, а сеятели – те, кто… не увидит ни побегов, ни спелых зерен. Они служат себе, а еще прежде подготовке сева”. “Севу предшествует пахота. И нужно сделать плодородным то поле,… которое еще никому неведомо. Нужно прежде всего почувствовать, предощутить это поле, а потом уже отыскать и возделать. Нужно в самый первый раз пройти дорогой, ведущей к этому полю”.
Хайдеггер дает ключевую формулу для понимания существа “приуготавливающего” мышления. Это “способ ведения”, что означает “заведомо держать в поле зрения то, в чем все дело, когда производится творение и образный строй”. Здесь “поле зрения” означает, видимо, ту пустоту, топос, где и возможна собственно человеческая мысль. “То, в чем все дело”, – сущностно-содержательная сторона этой мысли. “Творение” и “образный строй” – соответственно процессуальная и фактическая стороны этой мысли.
Итак, можно выделить три типа мышления и, соответственно, три способа помыслить предмет нашего обсуждения – ответственность.
Главным критерием “вычисляющего” мышления является исчислимость, следовательно, фактичность и предметность.
Все элементы механизма ответственности выражаются предметно и исчислимы. В общем плане ответственности в этом случае рассматривается как свободный ответ человека на предметно выраженные нормативные требования. Основные компоненты ответственности таковы: предметное отношение, субъект (кто отвечает), инстанция ответственности (перед кем), мера ответственности (как отвечает).
Всякая рефлексия предметного представления ответственности разрывает ее фактичность. Но как только мы это сделаем, тут же появляется сонм проблем. Зададимся сначала вопросом: всякий ли человеческий ответ является ответственным? Дело в том, что человек не представляет собой чего-то одноклеточного, он не имеет единой онтологии. Помимо человеческой телесности можно говорить о социальном, культурном, духовном теле человека. Можно ли называть ответственным прием пищи как ответ на “зов” желудка? Ответственно ли осуществление человеком своих социальных функций как ответ на социальные ожидания социума? Является ли ответственным следование культурным традициям? Во всех этих случаях очень трудно говорить о наличии феномена ответственности в силу отсутствия свободы.
Свобода как то, что не имеет предметной причины, присутствует на высшем уровне человеческой онтологии – “духовном теле”. Именно здесь человек является причиной самого себя, творцом себя как нового текста. Ответственность есть духовность как ответ человеческого духа. Но при таком понимании ответственности тут же возникает следующая проблема. Если ответственность – это духовность, то какова инстанция такой ответственности? Инстанция ответственности не может быть предметной, так как всякая предметность убивает свободу. Если допустить предметность инстанции ответственности, то всякое изменение предметности ведет к духовному проституированию как беспринципному следованию логике изменения предметности. Многозначность такого следования равнозначна отсутствию ответственности как чего-то целостного.
Остается допустить, что ответственность не есть отношение к внешнему предмету, но представляет собой самоотношение, своеобразную рефлексию. Это ответ человеческого духа на вопрос о своем собственном предназначении, ответ, оборачивающийся вопросом к себе. Ответ, который одновременно есть вопрос, – это самовозрастающий ответ, инверсия. В этом случае ответственность как причина самой себя, как самовозрастающая инверсия – самодостаточна и не нуждается во внешней инстанции. Достаточно ли такой характеристики ответственности? Нет, избави Бог! Здесь мы сталкиваемся с безблагодатным творчеством, т. е. рефлексией вне нравственности. Но сказано: “Не всякому духу верьте, но проверяйте, от Бога ли он исшел”.
Мощнейший пласт русской философской мысли в лице Розанова, Шестова, частично Бердяева и Вышеславцева воспроизводит такое безблагодатное творчество, основой которого является старый софистический трюк Протагора – человек есть мера всех вещей. Последнее положение означает отрицание всякой метафизики. По Л. Шестову, “метафизика есть великое искусство обходить опасный жизненный опыт”. Вне метафизики ответственность неизбежно оборачивается абсолютной свободой, “творчеством невозможного” (Л. Шестов) как сутью мышления. Но вне метафизической инстанции мышление как “творчество невозможного” – предметно”. “Думающий человек, – указывает Л. Шестов, – есть, прежде всего, человек потерявший равновесие в будничном, а не в трагическом смысле этого слова”. Более того, “правы позитивисты: только до тех пор может быть разговор об истине, пока мы не отрываемся от реальных условий нашего существования”.
Итак, по Шестову, мысль возможна при потере равновесия в мире предметности. Но мысль ли это? Если да, то, следуя логике Шестова, остается признать, что “последних истин не было, нет и никогда не будет,… истин столько, сколько людей на свете”. Поэтому “нужно не искать, но творить” истину. Истина здесь процессуальна, но не имеет “образного строя”, т. е. архитектоники. Мысль бесформенна, как амеба. Видимо, это и есть безблагодатное творчество, которое оборачивается принципиальной невозможностью творения.
Проиллюстрируем это положение, используя мысль самого Шестова о том, что гений – “самое бестолковое существо”, которое должно “согласиться культивировать в себе осла”. Здесь интересно то, что Шестов как мыслящий человек, творящий свою истину, вынужден апеллировать к тому, от чего он ранее отказался, т. е. к метафизике (пустоте, отсутствию предметности). Действительно, в данном контексте осел – метафора бесформенности, хаоса, духовной пустоты. Отказываясь от метафизики, Шестов ее принимает. Это вполне согласуется с его основным постулатом “творения невозможного”. Но этот же постулат предполагает инверсию. Поэтому вполне допустимо перефразировать самого Шестова таким образом: каждый осел должен согласиться культивировать в себе гения. А такое “творение истины” представляет собой русский духовный беспредел как следствие работы антиномичной русской души.
Этот духовный беспредел – не отказ от метафизики, но, напротив, предельное завершение метафизики европейского нигилизма (Декарт – Ницше). Метафизика нигилизма у Шестова присутствует в неявном виде. Эта непроявленность объясняется особенностями русской национальной культуры, “русской душой” как “свободно и предметно созерцающей любовью” (И. Ильин). Русское Восприятие мира целостно, свободно, но всегда предметно. Не случайно, что истина этимологически производна от “есть” (“естьина”). По П. Флоренскому, истина есть подлинно сущая реальность, в отличие от реальности мнимой, умозрительной. Она онтологична, но не метафизична: это “живое существо”, “пребывающее сущее”, т. е. предметно существующее и в этом смысле живое. Ничего оригинального в такой предметной интерпретации истины нет. Это достаточно часто встречающееся в европейской культуре явление. Например, латинское “veritas” от верифицировать, делать достоверным посредством ссылки на реальный авторитет. Древнееврейское “эмет” – от надежности, верного слова, опирающихся на предметно выраженное слово Божие как заповедь, закон. Сравните с греческой “алетейей” как непотаенностью того, что в целом скрыто (Хайдеггер), незабвенностью того, что пребывает в текучем (Флоренский).
Итак, русская душа – это свобода, ищущая свой предмет, растворяющаяся в предметности. Это горний полет, оборачивающийся падением в бездну; “творчество невозможного”, вырождающееся в невозможность творения; ответственность, превращающаяся в безответственность. Отсюда и репродуктивность русской мыслительной культуры. В частности, у Шестова – декларативный отказ от метафизики и повторение задов европейской метафизики нигилизма (прежде всего, метафизики Ницше). В этом отношении понятна удивительная немота философа как бесконечная попытка что-то выразить, принципиально не имеющая успеха. Подобный тип мировоззрения выражается не в слове, но скорее в интонации. В целом, подобное мышление – апофеоз безответственности. Оно лишено субъекта. Не случайно на Западе Шестова называют “говорящей русской землей”. Через Шестова “говорит” бессубъектная русская соборность. Соборность как многоголовость оборачивается безголовостью. В этом заключается “радикальная бесчеловечность позитивизма” (Хайдеггер). Об этом говорит Ницше: “Человеческое – это слишком человеческое…”.
В силу этих обстоятельств ответственность как самовозрастающая инверсия – безблагодатна. Она не имеет меры в том смысле, что мера всегда субъективна и может быть принципиально любой. Остается признать, что мера ответственности задается не человеком. Отсюда и следующий шаг рефлексии проблемы – признание наличия такой инстанции ответственности, которая непредметна и которую нельзя увидеть и рассчитать посредством вычисляющего мышления.
Хайдеггер цитирует Гельдерлина: “Есть ли мера на земле? Нет”. Хайдеггеровский комментарий этого суждения сводится к следующему. Задача человека – осмыслить безмерность своего существования как собственный удел, не отворачиваясь от него: “мыслить то, что на этой земле нет меры, и не только нет, но что рассчитанная и исчисленная… земля не только не может дать меры, но более того, погружает нас в безмерность”. Это необходимо принять как данность (“человеческую махинацию как судьбу”).
Признание непредметности инстанции ответственности – это шаг назад в то начало, которое обозначается человеком в именах греческой Мойры (судьбы), Бога, философского бытия, т. е. того, что открываясь, скрывается, давая меру всему существующему. Отсюда следуют очень важные выводы. Во-первых, мы можем лишь указать на исток ответственности, на ту сферу, которая нам говорит о ней. Во-вторых, мы можем рассуждать лишь о предназначенности нашего мышления: не говорить об ответственности, но быть ответственным, пребывать в ответственности, т. е. покоиться в том, что Хайдеггер называет способом ведения. Иначе говоря, ответственное мышление должно “заглядывать вперед – в то, что предуказывает строй и задает меру, оставаясь незримым”. Чтобы говорить об ответственности, нужно быть ответственным. А это уже вопрос метафизики.
“Всякое метафизическое мышление, – пишет Хайдеггер, – это онтология или же вообще ничто”. Предмет метафизической мысли – ничто, как та пустота, которая и может сделать мышление ответственным. Основное предназначение метафизического мышления – “осмысление ситуации и местополагания человека”. Здесь ситуация – это несовпадение человеческого существования и мысли о существовании. Осмысление – “зоркость особой степени”, как попытка знать незримое (ведать). Человек рассматривается как “пространственно разворачивающееся мгновение”, как “выдвинутость в Ничто”. Или, словами Ницше, “человек – это еще не установленное животное”, т. е. сущность его в том, что он еще не человек в собственном смысле слова. И, наконец, местопребывание – это та потенциальная пустота, где и возможно сбывание человека, осуществление его предназначенности.
Предназначенность метафизического и, следовательно, ответственного мышления можно выразить и другой формулой – осмысление взаимного призыва человека и Бытия. Человек – это путь к целому, притяжение целым, “обращенность к концу”. С другой стороны, бытие дано через человека, нуждается в нем. В большинстве своем это взаимное вопрошание не случается, так как человек далеко не всегда способен выйти за пределы меры, задаваемой Бытием. Иначе говоря, человек не всегда способен реализовать свою “обращенность к концу”. А последняя есть фундаментальная характеристика ответственности с точки зрения осмысливающего мышления.
Ответственность – есть “обращенность к концу”, т. е. к тому, что создает топос мысли, способный включить “творение” и “образный строй”, всякую процессуальность и фактичность. Это духовность как путь духа, как бесконечная работа духа, как ответ, который всегда превышает вопрос. Подобный топос мысли и создается осмысливающим мышлением – философской рефлексией и религиозной верой (под верой здесь понимается “осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом” (Ап. Павел Посл. к рим. 11. 1)). Но такой тип осмысления ответственности ничего не говорит о ее содержании и мере. Для их понимания и необходимо “приуготавливающее”, сущностное мышление.
Рассуждая о метафизике человеческой мысли, Хайдеггер говорит, что “конечность существует только в истинной обращенности к концу”. Кто задает эту истинную обращенность к концу? Прямого ответа, естественно, нет. Есть метафоры. Например, “глаз Совы огнепылкий, пронзает ночь, и незримое становится зримым”. Ночь – символ Ничто, пустоты. Глаз Совы – попытка сказать нечто о Бытии как о том, что, открываясь, скрывается, но задает меру (зримость) сущему. Ничто при определенных условиях и создает “истинную обращенность к концу”, в которой совершается уединение человека. Уединение как “неповторимое присутствие в человеке сущего”, как одиночество, в котором человек достигает близости к существу вещей. В нем происходит “выговаривание до последней ясности, ведение последнего спора…, когда человек стоит один перед целым”. Итак, ответственное мышление покоится в “ведении”. Последнее и выводит в наличность, присутствие то, что сокрыто. А если так, то ответственность, ответственное мышление в плане метафизики – есть молчание. Это молчание о том, что укрывается, о том, что, укрываясь, порождает в человеке робость перед тем, что не дает себя вычислить; то, что без конца затрагивает человеческое мышление “не поддающимися никакому расчету способами судьбы, меняя степень своей непосредственности” (Хайдеггер). Инстанция такого ответственного мышления – то, что укрывается, но порождает экзистенциальную свободу как содержательно неопределенный призыв выскочить из себя, своего культурного “тела” для того, чтобы создать себя как новый культурный текст.

Tags: Владивосток, Сакутин, Хайдеггер, позитивная динамическая психотерапия, теория метода, философия
Subscribe

  • Николай Гумилев — поэт-гусар

    Вспоминая Николая Степановича Гумилева (1886-1921) мы часто упускаем важную деталь его биографии. В Первую Мировую войну Гумилев воевал в составе:…

  • Весна идет!

    «Яблони в цвету — весны творенье. Яблони в цвету — любви круженье». Окрестности Алматы. Цветение яблонь в предгорьях…

  • Мысли вслух...

    Посолонь движется арба, Красным языком по небу шоркаю, Время умерло - чтобы я мог родиться. Владимир Слабинский

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments