Слабинский Владимир Юрьевич (dr_slabinsky) wrote,
Слабинский Владимир Юрьевич
dr_slabinsky

Categories:

Эткинд про Выготского - 2 часть: Л.С. Выготский против русского символизма

Л. С. ВЫГОТСКИЙ И "ПРЕОДОЛЕВШИЕ СИМВОЛИЗМ "

В других рецензиях Л. С. Выготского интересно не столько их содержание, сколько его выбор своих литературных "героев " и журналы, в которых он печатался. Л. С. Выготский пишет о лидерах главного литературного течения эпохи - символизма; и в двух случаях ( "Петербург " А. Белого и "Борозды и межи " Вяч. Иванова) Л. С. Выготский указывает на наиболее значительные их произведения. Время было бурное и богатое новинками; даже в более спокойные времена такое "попадание " начинающего критика можно было бы счесть редкой удачей. Впрочем, авторы, о которых писал Л. С. Выготский, были не только значительны, но и модны. Если в начале века символизм был литературой для элиты, то в предреволюционные годы А. Белого, Вяч. Иванова и Д. Мережковского читала просто интеллигентная публика. Для нее и выходили те журналы - "Новый путь " и "Летопись ", в которых публиковал свои рецензии Л. С. Выготский. Журнал "Летопись ", в котором печатались М. Горький и А. Керенский, А. Луначарский и Лариса Рейснер, играл важную роль на левом, социалистическом фланге литературной жизни; еврейский еженедельник "Новый путь " по политическим взглядам был близок к "Летописи ". В обоих журналах активно сотрудничал двоюродный брат будущего психолога, литератор Д. И. Выгодский. Бывший всего на три года старше Льва Семеновича, Давид Исаакович сумел к этому времени занять прочные позиции среди левой петроградской интеллигенции [31]. Братья были так близки, что, как пишет биограф Д. Выгодского, Л. Выготский в начале 20-х гг. изменил букву в своей фамилии ( "д " на "т "), "чтобы как-то различаться с Давидом Исааковичем " [31; 84]. После революции Д. И. Выгодский был близок к формалистам и ОПОЯЗу.


Для журналов, в которых печатались рецензии Л. С. Выготского, круг символистов был скорее враждебен как в эстетическом, так и в политическом планах. Однако рецензии Л. С. Выготского в "Летописи ", отстаивавших социальный реализм горьковского плана, реферативны и примирительны. В рецензии на "Борозды и межи " Л. С. Выготский суммирует философские и эстетические идеи Вяч. Иванова, интерпретирует их в психологическом ключе и упрощает до формул: "процесс творчества как раз обратный процессу восприятия "; "человек восходит, художник нисходит ". Рецензия спокойно оценивает теоретический труд признанного лидера символизма. Язык Вяч. Иванова, "в котором есть нечто, напоминающее скульптуру ", кажется Л. С. Выготскому не лишенным "крупных подчас недостатков ". Продолжая мысль Вяч. Иванова, Л. С. .Выготский замечает от себя: "утверждая символизм как принцип всякого истинного искусства, школа тем самым сливается со всем истинным и подлинным, что в нем было, и перестает отдельно существовать " [16; 351 - 352].


Короткая рецензия на пьесу Д. Мережковского "Будет радость " [17] носит более резкий характер. Пьеса Л.С. Выготскому не нравится, кажется лишенной жизни, драматизма и, можно сказать, диалогизма: герои Д. Мережковского "не живые лица "; они "только сосуды его идей, за них всегда говорит автор ". В этой пьесе "один автор - первопричина всего ". "Здесь одна воля - преднамеренно тенденциозная власть автора ".

Перед нами размышления молодого учителя литературы из черты оседлости, увлеченного основным руслом современной ему русской литературы и находящего в ней те две проблемы, которые более всего волновали его самого: еврейский вопрос, с одной стороны, и психологию, с другой. В нейтральной рецензии на "Петербург ", опубликованной в "Летописи ", рецензент признает достоинства романа, пишет (в отличие от того, что он писал в "Новом пути ") и о выразительности образа Петербурга, и об очаровании стиля А. Белого. Л.С. Выготский акцентирует не антисемитизм А. Белого, а скорее его антипсихологизм, и критика имеет здесь иной характер. "Здесь нет реалистически психологической жизненной ткани, но все зыбко, неустойчиво, размывается туманом ". Похоже, что в этой рецензии Л.С. Выготский подвергает критике не только особенности данного романа, но и вообще занимавшие его аспекты символистского метода. Здесь Л.С. Выготский находит довольно сильные слова. "Все герои романа не только мертвые души, но и мертвые сознания, отдельные от тела ",- пишет он о "Петербурге ". "Сознание героев как бы отделяется от личности их, и автора занимает не живая психология людей, но голая логика их отдельных сознании; поэтому вместо картины душевной жизни, предлагаются описания "роев себя мысливших мыслей ".

Л.С. Выготский верно почувствовал у А. Белого его резкую антипсихологическую направленность, которая документируется сегодня с куда большей определенностью, чем предполагаемый Л. С. Выготским антисемитизм. Все европейское искусство лишь "плюханье в психологическом болоте ",- писал в 1905 г. А. Белый матери А. Блока и восклицал: "Ничто так не окрыляет, как мысль о том, что никакой психологии не существует (...) "Нет никакой психологии ",- хочется мне кричать и ликовать ". "На нас лежит обязанность очистить музыкой, вольной и плавной, Авгиевы конюшни психологии, оставленной нам в наследство " [2; 93],- призывал А. Белый. Психология отождествлялась с бытием, плотью и природой; попав внутрь соответствующих бинарных оппозиций, в символизме крайне жестких, психология оказывалась противопоставленной всему хорошему и светлому - сознанию, музыке, культуре.

Воздух эпохи был перенасыщен эфиром духовности, но беден кислородом, нужным для жизни тела. Символизм с его верой в мистическую реальность, независимую от плоти, слишком отрывался от телесной жизни, оставлял ее без осмысления, интерпретации и культурной переработки. В свой антропософский период А. Белый столкнется с невозможностью жить в вакууме, к которому привело его отрицание психологии вместе с верой во всесилие сознания по отношению к плоти. В своих "интимных " записях А. Белый рассказывает об "искушениях святого Антония ", которым он подвергся, когда стал аскетом после ухода жены; но, в отличие от Антония, у него не было духовного оружия для борьбы с соблазном. "Чтобы не пасть и победить чувственность, я должен был ее убить усиленными упражнениями; но они производили лишь временную анестезию чувственности; плоть я бичевал; она - корчилась под бичом, но не смирялась " [1; 380]. И. А. Ильин, проходивший психоанализ в 1910-х гг., писал тогда, что антропософ ищет не знания, а власти над непокорной и несчастной стихией своего существа [12; 63].

"Дано мне тело. Что мне делать с ним? " - спрашивал О. Мандельштам. Когда вопрос облекается в столь ясные слова, значит, ответ уже найден. Новое поколение, вступавшее в творческую силу в 1910-х гг., возвращало телу, слову, сексуальности и психологии отобранную у них предыдущим поколением ценность. "Как адамисты, мы немного лесные звери и во всяком случае не отдадим того, что есть в нас звериного, в обмен на неврастению ",- писал Н. Гумилев [9; 57]. М. Пришвин, начинавший вместе с младшими символистами, всю жизнь возвращался к природе: "исчезла искусственная черта, разделявшая в моей душе любовь чувственную от душевной и духовной (...) На самом деле черты такой между земным и небесным миром вовсе не существует " [26; 253]. Этот разрыв с традицией воспринимался драматически; секретарь Религиознофилософского общества С. П. Каблуков писал о О. Мандельштаме: "религия и эротика сочетаются в его душе какойто связью, мне представляющейся кощунственной " (см. [22; 256]).

Призыв лидеров нового движения имел успех. Пройдет несколько лет, и О. Мандельштаму придется уже предупреждать об обратном - об опасностях излишнего психологизирования: "С тех пор, как язва психологического эксперимента проникла в литературное сознание, прозаик стал оператором, проза - клинической катастрофой " [21, т. 3; 333]. Предчувствуя недоброе, но скорее всего не осознавая тогда подлинного значения своей метафоры, он называл в 1922 г. интерес новой литературы к новой психологии "романом каторжника с тачкой ".

В том же 1916 г., когда были напечатаны рецензии начинающего Л.С. Выготского, В.М. Жирмунский опубликовал большую теоретическую работу "Преодолевшие символизм ". В ней он так характеризовал достижения новой поэтической школы: "вместо сложной, хаотической, уединенной личности - разнообразие внешнего мира (...) вместо мистического прозрения в тайну жизни - простой и точный психологический эмпиризм ". Для В.М. Жирмунского "преодолевшие символизм " несли в себе "явные черты этого нового чувства жизни "; важнейшей было новое отношение к слову, при котором верилось: "душевное содержание как будто до конца воплотилось в слове ". Опытный филолог, впрочем, знал, что это не более чем плодотворная иллюзия, поддерживаемая самоограничением: "все воплощено, оттого что удалено невоплотимое, все выражено до конца, потому что отказались от невыразимого " [10; 111 - 112, 131 - 132]. Итак, вместо мистицизма - психологизм; вместо погружения в индивидуальность - выход в отношения с миром; вместо внесловесной реальности - поиск полного воплощения в слове... Удивительно, насколько полно эта литературная программа описывает Л.С. Выготского, одновременно его научный идеал и интуитивное содержание его теорий.

Полемикой с символизмом, и более всего с теми же Вяч. Ивановым и А. Белым, на этот раз как теоретиками, пронизана вся "Психология искусства ". "Вместо того, чтобы объяснить нам психологию искусства, они (символисты.-Л. Э.) сами нуждаются в объяснении "; и объяснение может быть только научнопсихологическим [8; 58]. Новая психология начинается с психологии искусства; а та, в свою очередь, начинается с критики, "объяснения " и преодоления символизма. Молодого Л. С. Выготского можно понять, если рассматривать его в блестящем ряду "преодолевших символизм ". Символисты принадлежали уже к поколению отцов; дети преодолевали их идеи, направляя удары в самое слабое место. Местом этим оказалась "психология ", как понималось это слово в культуре того времени; и психолог стал, наряду с поэтами, одним из выразителей новой идеи.

Опыты литературной критики Л. С. Выготского, бесспорно, принадлежат к этому основному для своей эпохи интеллектуальному течению. В свою краткую литературную жизнь Л. С. Выготский вступал в одном ряду с О. Мандельштамом и Н. Гумилевым, В. Жирмунским и М. Бахтиным. Но к этому же направлению мысли принадлежат и теоретикопсихологические его работы; и это представляется гораздо более важным. "Научными " способами Л.С. Выготский пытался ответить на те же вопросы, разрешить или хотя бы примирить те же дилеммы - я и мир, дух и плоть, культура и природа, мысль и слово,- которыми мучились до него или одновременно с ним русские поэты и философы. Такое рассмотрение Л.С. Выготского было совершенно не в интересах его преемников, людей следующего поколения, которым были чужды проблемы 1910-х гг. и которые предпочитали видеть в Л.С.Выготском марксистасамородка на манер И. В. Мичурина,- человека, лишенного всякой почвы или, точнее, нашедшего ее в своих учениках.

Tags: Выготский, СССР, Эткинд, история психотерапии, символизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments