Слабинский Владимир Юрьевич (dr_slabinsky) wrote,
Слабинский Владимир Юрьевич
dr_slabinsky

Эткинд про Выготского - 3 часть. Л.С. Выготский и Осип Мандельштам

В. П. Зинченко в своих недавних очерках [11] выявляет черты родства между поэтикой О. Мандельштама и психологией развития. Подобные сопоставления кажутся особенно перспективными в историческом плане, применительно к пониманию культурных (и в частности, научных) процессов 1910-х и 20-х гг. Наука - часть культуры; обе владеют одним наследством, имеют одни иллюзии и разделяют одну судьбу. Снимая различия между областями культуры, такое понимание ищет историческое родство науки, искусства, политики и современной им обыденной жизни. Оно показывает культурную относительность там, где виделись научные открытия абсолютной значимости.

Принципиальным замыслом акмеизма было воссоединение природы и культуры,- снятие оппозиции, которую символизм преувеличил до безумия. В своем манифесте "Утро акмеизма " О. Мандельштам писал: "Мне не хотим развлекать себя прогулкой в "лесу символов ", потому что у нас есть более девственный, более дремучий лес - божественная физиология, бесконечная сложность нашего темного организма " [21, т. 3; 323]. В его мечтах эта "божественная физиология " была тем же, что и "органическая поэтика ": обе мыслились как некие естественные, "биологические " науки о словеплоти и организмекультуре.


Конечно, знакомство Л. С. Выготского с Мандельштамами было далеко не случайным. Н. Я. Мандельштам пишет: "Еще встречались мы в тот год (1933.- А. Э.) с Выготским, человеком глубокого ума, психологом, автором книги "Язык и мышление ". Выготского в какойто степени сковывал общий для всех ученых того времени рационализм. На улице мы останавливались со Столпнером, переводчиком Гегеля, который убеждал О. М., что мыслит не словами " [20; 216]. По другим воспоминаниям, Б. Столпнер1 в начале 1930-х гг. "часто бывал " у Л. С. Выготского [14; 85]. Это был тот самый Борис Григорьевич Столпнер, "огненная ругань " которого еще в 1908 г. нравилась А. Блоку; В. Розанов писал о нем так:

"Столпнер был очень умен и в отдельных суждениях сильнее меня; но в общем сильнее меня не был " [27; 84]. Писал о нем и Л. Троцкий как об одном из "светских богословов ", который "весь состоит из мнений, одно другого лучше " [30; 294]. Удостоившийся лестного упоминания столь разными авторами, Б. Г. Столпнер (1871- 1967) прожил долгую и загадочную жизнь. Живой носитель интеллектуальной традициии, он запомнился Надежде Яковлевне ключевой своей идеей, о которой был готов говорить на улице: "что мыслит не словами ". Значение этой идеи нам предстоит оценить. Л. С. Выготский с О. Мандельштамом и, вместе или по отдельности, с Б. Г. Столпнером наверняка обсуждали эту проблему, следствия из которой простирались далеко за пределы психологии.

Поэзия раннего О. Мандельштама в большой степени сосредоточена на этой важнейшей и для Л. С. Выготского проблеме слова и того, что стоит за ним. "Слово - плоть и хлеб ",- пишет О. Мандельштам [21, т. 3; 225]. Таков (для него) русский язык - "непрерывное воплощение и действие разумной и дышащей плоти ". И курсивом: "поэтому русский язык стал именно звучащей и говорящей плотью " [21, т. 3; 245 - 246]. То же и в стихах: "Я слово позабыл, что я хотел сказать. И мысль бесплотная в чертог теней вернется ",- цитирует Л. С. Выготский [7, т. 2; 295] 2 . Итак, мысль без слова становится бесплотной. Слово - плоть мысли.

Позиция психолога в отношении основной проблемы его науки казалась Н. Я. Мандельштам более "рационалистической "; но по сути своей она была той же, что и позиция поэта. Эпиграф из О. Мандельштама, поставленный на центральное место "Мышления и речи ", сполна отражает это родство идей. Возвращаясь в чертог теней, мысль, подобно душе без тела, не перестает существовать; она принимает иную форму. Как призрак, она тревожит своими чувственными и эмоциональными составляющими: "О если бы вернуть и зрячих пальцев стыд, и выпуклую радость узнаванья ". Но подлинно воскреснуть, воплотиться мысль может только в слове. Это понимание не так уж далеко от изощренных формулировок более современных авторов (см., в особенности, [4]). Бесплотная, бессловесная, прозрачная мысль невнятна и бесцельна: "Все не о том прозрачная твердит ". В знаменитом "Silentium " поэт конструирует праединство слова и того, что, за неимением другого слова, он вслед за Ф. Ницше и А. Блоком называл "музыкой ": "Она и музыка и слово, И потому всего живого ненарушаемая связь ". Хорошо бы жить в молчании, одной душой, не воплощаясь в словах, как дельфины (тогда не знали, что и дельфины разговаривают): "Ни о чем не нужно говорить, Ничему не следует учить " ... Хорошо, но невозможно, и вынужденное, ироничное либо радостное признание этого - новое слово культуры: "Мы напряженного молчанья не выносим- Несовершенство душ обидно, наконец! "; но с другой стороны, "Слово - чистое веселье, Исцеленье от тоски! ".

В стихотворении об "имябожцах ", веривших в то, что Бог живет в своем имени, и бесконечно это имя повторявших, чтобы приобщиться благодати3, О. Мандельштам выстраивает новую версию основной метафоры: поскольку слово есть плоть, а любовь есть любовь к плоти, постольку нельзя любить то, имени чего не знаешь. Любовь к словуплоти разрывает с традицией и потому есть ересь. "Но от ереси прекрасной Мы спасаться не должны. Каждый раз, когда мы любим, Мы в нее впадаем вновь ". И действительно, любовь поэта совершается в переборе все новых кличек, которые он дает возлюбленной: "Я научился вам, блаженные слова - Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита ". В этом осуществление человека, потому что "смертным власть дана любить и узнавать ", а узнавать - значит называть.

Итак, слово - плоть мысли. Такое понимание приходит не сразу: "Сначала думал я, что имя - серафим, И тела легкого дичился ". Мистификация слова и пренебрежение к телу - это и есть оставленный позади символизм. "Значенье - суета, и слово - только шум, Когда фонетика - служанка серафима ". Позже, в 1922 г., поэт скажет о символизме жесткой прозой: "От этой дамской ерунды с одинаковым подозрением отшатываются и профессиональные почтенные мистики, и представители науки " [21, т. 3; 422]. Место "дамской ерунды " символизма, противопоставляющего природу и культуру, должна занять "божественная физиология ", сливающая их в новом единстве. Если слово - плоть мысли, то филология обладает "всеми чертами биологической науки "; поэтому подлинная жизнь "теплится (...) в филологии и только в филологии " [21; 249 и 256].

Воссоединение культуры с природой, души с плотью, мысли со словом было спасением от разорвавшего их символизма. Одновременно метафора словаплоти и мыслидуши, дающая психологии образ, созвучный новому религиозному сознанию, могла рассматриваться и как альтернатива психоанализу. Свойственное ему разделение внутреннего мира на то, о чем знаешь, и то, о чем не знаешь, конечно, воспринималось как рационалистическое. Ранний Л. С. Выготский прямо приравнивал сознание к тому, что воплощено в слове [7, т. 1; 148].

У Ф. Ницше и символистов кризис культуры, сомневающейся в своих рациональных основах, звучал как музыка, высшее искусство, не нуждающееся в словах. Но скоро музыка превратится в тот "шум ", который А. Блок слышал в революции, и потребность в словах, объясняющих крушение жизни, возродится с неведомой ранее силой. По поводу "Silentium " В. Шкловский писал: "Слова, обозначающего внутреннюю звукоречь, нет, и когда хочется сказать о ней, то подвертывается слово музыка, как обозначение какихто звуков, которые не слова; в данном случае еще не слова " [36; 22]. У Л. С. Выготского та же интуиция принимает форму "первоначального единства сенсорных и моторных процессов ",- единства натурального, свойственного и детям, и животным, которое "распадается в процессе культурного развития (...) с тех пор, как слово вдвигается " внутрь [7, т. 6; 42 - 43]. Знаковая же организация, как помнит любой студент, которого учили "по Выготскому ", оказывается важнейшим признаком и механизмом всех высших психических функций.

Постепенно "знаковая организация " вдвигается все глубже, замещая и вытесняя "дух музыки ". Позднее не кто иной, как сам И. Сталин, закрыл дискуссию о том, кто как мыслит-словами или не только словами - своими точными формулировками: "Говорят, что мысли возникают в голове человека до того, как они будут высказаны в речи (...). Но это совершенно неверно. Оголенных мыслей, свободных от языкового материала (...) - не существует " [28]. Мысль равна слову, человек равен телу. В этом - исчерпывающее психологическое обоснование тоталитаризма. Если "оголенных мыслей не существует ", то человек прозрачен и весь доступен социальному контролю. В советских условиях проблема мыслей и образов, значений и слов, мышления и речи была отнюдь не только проблемой науки; ее значение выходит далеко за рамки психологии. Сталин, посвятивший ей свои стратегические страницы, видел это лучше других.

О. Мандельштам и Л. С. Выготский, в отличие от символистов, знали значение плоти. Но, в отличие от философствующих большевиков, они знали и многое другое. В радикально понятом развитии, о котором говорит Л. С. Выготский, претворяются плоть и душа, меняется само их отношение друг к другу. Эта идея, имеющая глубокие религиозные корни, стала для Л. С. Выготского выходом из постсимволистской ситуации, в которой внутреннее расщепление человека было осознано и подвергнуто критике, но вряд ли было преодолено. Именно здесь Л, С. Выготский хотел бы - и в этом нескромном желании признается - видеть нечто, что "и не снилось мудрецам " [7, т. 2; 305]. Эти страницы "Мышления и речи ", несущие эпиграф из строк О. Мандельштама и свободные от привычной полемики с западными психологами, выражают одну лишь интуицию автора, его подлинное открытие. Проникнутые динамизмом 20-х гг., они до сих пор, совсем в иное время, сохраняют свое обаяние.

"Мысль не выражается в слове, но совершается в слове ",- писал Л. С. Выготский. "Слово (...) есть плоть деятельная, разрешающаяся в событие ",- писал О. Мандельштам. Для обоих это значило, что ни души, ни плоти, ни слова, ни мысли в их отдельности нет, а есть процесс их становлении и взаимных превращений. Переводя знаменитую формулу Л. С. Выготского с помощью метафоры О. Мандельштама, получаем: "Дух не выражается в плоти, но совершается в плоти ". Это могли бы сказать В. Розанов и Д. Мережковский; с этим согласились бы Л. Шестов и М. Бубер. Мы возвращаемся здесь к иудеохристианской традиции, считавшей возможным и желанным - в ожидании мессии, в его образе или в его делах - подлинное одухотворение плоти и воплощение духа. "Слово плоть бысть ",- сказано в Писании.

Итак, "органическая поэтика " О. Мандельштама совпадала с "культурной психологией " Л. С. Выготского в их общей реакции на "дамскую ерунду " символизма. Но идеи Л. С. Выготского и О. Мандельштама, отправляясь от общего источника, развивались в разных направлениях. Сильно упрощая, можно сказать, что Л. С. Выготский стремился к культуре, О. Мандельштам после 1917 г.- к природе. Природа возьмет свое, растворив и самое подлинное в человеке, и самое фальшивое в нем. "Наша кровь, наша музыка, наша государственность - все это найдет свое продолжение в нежном бытие новой природы, природыПсихеи ". Воплощение старой мечты о "новой одухотворенной природе " О. Мандельштам видит теперь в траве, пробивающей камень петербургских улиц: месть природы недостойной ее культуре, "царство духа без человека " [21, т. 3; 225].

В отличие от Л. С. Выготского, О. Мандельштам был предельно далек от наивной веры в науку. "Свободный ум человека отделился от науки. Он очутился всюду, только не в ней: в поэзии, в мистике, в политике, в богословии " [21, т. 3; 243]. Вообще же проблема теоретического обоснования "нового чувства жизни ", разработки "божественной физиологии " как науки хорошо понималась в том филологическом кругу, к которому принадлежали и О. Мандельштам, и Л. С. Выготский. "Конечно, в тысячу раз легче оглашать воздух такими призывами, чем подводить под эти смутные тяготения прочную теоретическую базу ",- писал в связи с "Silentium " Б. Лившиц [15; 115].

Динамический дух интеллектуальных течений начала века - дух ницшеанства и всего, что за ним последовало - привнес в эту традицию новую практическую устремленность. Дело одухотворения можно и нужно совершить самим - в революции ли, в поэзии или в педагогике. Общим знаменателем "нового чувства жизни " было возвращение к здравому смыслу, человеческой плоти. Слово "плоть " отличается от более привычного нам слова "материя " дополнительным значением: плоть сексуальна. У новых людей 1910-х гг. новый материализм соединялся с новым эротизмом; у наиболее начитанных - с психоанализом

Tags: Выготский, СССР, Эткинд, история психотерапии
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments